..Я..
Сама себе автор
"Морозное утро
Письмо "в стол"



Несколько лет тому назад я сидела на кухне с мамой, и слушала, как пришедшие в гости ее подруги обсуждают своих мужей. Мама никогда не обсуждала с ними отца, он всегда в ее рассказах, да и в жизни, был самым лучшим. А беседы эти велись, сколько я себя помню. Только маленькой девочкой я удивлялась, как же это миссис N. может так плохо отзываться о мистере N., папе моей подруги, для которой ее родители - также лучшие родители на свете, а когда повзрослела, и осознала, что папы - они не только "папы" для их детей, но и "мужья" для своих жен. И мне, девочке-подростку, все уже понимавшей, было это непонятно: как можно так плохо отзываться о своих вторых половинках. Мне уже тогда казалось, что союз двоих совершенно чужих поначалу людей, до такой степени, что жизнь их становится общей жизнью - это самое настоящее чудо.

Сколько прошло дней, часов и минут с того момента, как мы с тобой перешагнули порог этого дома? Когда ребята внесли наши вещи, а профессор Дамблдор с профессором МакГонагалл в эти минуты зачаровывали все, вплоть до последнего прутика в живой изгороди, защищая нас и укрывая от неведомой опасности. Когда, помнишь, также падал снег, как сегодняшним утром - в тишине, полумраке и поскрипывая под ногами, как маленькие скрипочки. Мне порой кажется, что переселение сюда стало вторым важным этапом нашего брака: когда мы жили в доме твоих родителей, все было иначе. У нас было больше свободы, мы чаще ссорились, в чем-то не понимали друг друга - совсем юные, многого не понимающие. А сейчас, вот уже, кажется, год спустя, здесь мы по-настоящему стали единым целым - тем, что ранее я понимала только подсознательно.
Особенно это чувствуется утром, когда я просыпаюсь раньше тебя. Иду в кухню, зажигаю свет, развожу огонь в плите, и согреваю этот старый металлический чайник, который, наверное, помнит еще старых своих хозяев. Кстати, всегда было интересно: если бы мы умели разговаривать с вещами, какие истории услышали бы? О чем они рассказали бы нам? Только представь, что мог бы рассказать этот старый чайник, или вот те старинные подсвечники на камине, да и сам камин. Что могли бы рассказать те старые мантии из шкафа в углу, которые я отнесла в кладовку, испугавшись чего-то неясного, когда впервые познакомилась с ними, разбирая этот шкаф!.. Впрочем, я отвлекаюсь.
Итак, я развожу огонь, и согреваю воду в металлическом чайнике - так, как согревает воду моя мать. Почти без применения магии.
Затем, пока он стоит и греется, я иду проведать сына: он так славно спит под самое утро, и если бы ты хотя бы раз проснулся раньше меня, а еще, что гораздо важнее, если бы ты хотя бы раз увидел себя со стороны в моменты, когда ты спишь, то улыбнулся бы, отметив, насколько вы похожи, спящие.

Я склоняюсь над кроваткой и слушаю его дыхание. Он проснется только через час, я знаю это очень хорошо, а значит у нас с тобой есть немного времени для себя.
Там, внизу, из носика чайника вовсю валит пар, и я быстро сбегаю по лестнице, чтобы снять его с огня, и отправиться будить тебя.
Я никогда не делаю этого сразу: сначала я секунду постою и полюбуюсь тобой, спящим. Улыбнусь, потому что не могу не улыбнуться, а затем наклонюсь, чтобы разбудить легким поцелуем. Потом ты будешь долго жмуриться, не сразу поймешь, где ты и кто перед тобой, а я потрусь носом о твою щеку, помогу тебе найти очки, которые ты накануне положил в привычное место, но, как всегда, не можешь найти. А когда ты наконец-то наденешь их - безжалостно включу свет: пора вставать. Утро - слишком хрупкая и драгоценная вещь, слишком короткое время, чтобы тратить его на сон.

Пока ты возишься в ванной, я накрою на стол. Каждый раз что-то новое, а на самом деле - умело обыгранное старое, но тебе обязательно понравится. Кофе или чай - на твое усмотрение. В комнате жарко - в этом доме вообще никогда не бывает холодно, и поэтому я приоткрою окно, чтобы стало посвежее. Но там, на улице, такой свежий, морозный воздух, что никак не получается отойти от этого окна. Чуть вздрагиваю от хлопка дверью: "Дорогая, я за газетами!". Улыбаюсь, забираясь с ногами на подоконник. Ветер треплет рыжие волосы, спутанные после сна, зябко, но я, хотя и кутаюсь, отчего-то не мерзну, держа в руках кружку с обжигающим чаем с лимоном, молоком и цветами мелиссы. И смотрю, как там, внизу, ты в накинутом поверх пижамы халате, в тапочках на босу ногу - привет вам, проигнорированные в сотый раз мои просьбы "береги здоровье!", отгоняя путающуюся в ногах кошку, гулявшую всю ночь и вернувшуюся домой под утро - есть, спать, греться - забираешь газеты, принесенные с утра совами.
Вместо того, чтобы поскорее бежать обратно в дом к своему утреннему чаю, теплу, и ко мне, наконец, ты разворачиваешь газету и бегло просматриваешь полосы. В этот момент к тебе на плечо садится еще одна почтовая сова, держащая в клюве письмо.
А я сижу на подоконнике, смотрю на тебя, смотрю на сову, ежусь от зябкого холода, греясь о чашку, и думаю.

Я - здесь, ты - там. Уже год, практически не покидая дома. Тебе, конечно, это удавалось ненадолго, а еще наши прогулки, но больше - никуда. Редкие визиты друзей, изредка - письма от Ордена, но в основном - только я, ты и наш сын. Еще кошка. Вместе, единое целое, которым стали именно здесь. Иногда я теряю счет времени, иногда забываю, почему мы здесь, настолько мы сроднились. Теперь я, не понимавшая этого тогда, понимаю, что такое - вторая половинка. Это не "я плюс ты". Это не "пол-меня и пол-тебя". Это "я и ты, два разных человека - в единую плоть и единую душу". И когда твое сердце, когда глазами ты пробегаешь полосы "Ежедневного Пророка", и в обведенных черным рамках видишь знакомые имена, вдруг пропускает удар, мое сердце тут же компенсирует его, отстукивая пропущенное. Когда тебе хочется плакать по ушедшим друзьям, за тебя это делаю я, потому что ты - мужчина, и должен быть сильнее меня, и это не мои мысли, а твои слова, с которыми я молча соглашаюсь просто потому, что тебе необязательно знать, что я с ними не согласна.
Вот и сейчас я вижу, как нахмурилось твое лицо. Не так, как было недавно, когда пришла весть о гибели МакКиннонов. И не так, когда мы узнали об Алисе и Френке. Но - среди ясного морозного утра вдруг набежала туча, и ты нахмурился.
А значит моя задача - ее прогнать, хотя бы на время.

И я кричу тебе со своего подоконника, что чай стынет, а я рискую простыть, сидя на окне. И что не слезу отсюда, пока ты не поднимешься наверх сей же час, и если ты желаешь смерти своей жены от жестокой простуды, вот такой нелепой магловской смерти - изволь подняться, а заодно прихватить кошку.
А пока ты поднимаешься, соскакиваю с подоконника, отставляю свою чашку, и наполняю чаем и молоком твою. Направляю палочку на булочки, ожидающие того, кто так их любит, чтобы разогреть, и отгоняю нелепую мысль о том, что если уж шутить на тему смерти, то лучше уж шутить на тему смерти в один день - одна от простуды, второй - от недостатка чая на столе. Но прогоняю и ее: любые шутки о смерти по определению глупые. А через секунду появляешься ты, порядком замерзший, протирая запотевшие стекла очков, держащий под мышкой газеты и письмо. Продрогшая кошка шмыгает к своей миске, где ее уже поджидает завтрак. А я ставлю перед тобой кружку и забираю газеты: все потом.

Потому что какими бы ни были новости, они не имеют право отнимать у нас утро. Отнимать утро у тебя, в первую очередь: мое утро начинается раньше, а значит его у меня по определению больше. Новости - они где-то там, за живой изгородью, за этим морозным небом, где-то далеко. А утро - оно вот, здесь, в чашке с чаем, на моем подоконнике, на свежем снегу, на запотевших стеклах твоих очков. Мы не сможем вырваться отсюда, не сможем убежать туда, где происходит то, о чем пишут в новостях. Наша реальность и наш мир сейчас - наша семья, этот дом и это утро. Наше утро, которое у нас ничто не отнимет.

Или которое не дам отнять я, пока я жива.
------

Единственный из них четверых
(неотправленное письмо)



Они сменили Хранителя.

Я не могу сказать «мы», потому что я была единственной, кто задал вопрос «Почему?», когда Дамблдор и мой муж сообщили мне о том, что Хранителем нашей тайны отныне будет Питер, а не Сириус. Все члены Ордена, присутствовавшие на ритуале смены, молчали – их было мало: Питер, профессор МакГонагалл, Дамблдор, Сириус, Моуди, Ремус и мой муж. И я – в центре круга, с Гарри на руках, ничего не понимающая.

Старшие снимали и накладывали заново заклятья, мои Мародеры молчали: Питер – немного ошарашено глядя на ребенка, очень волнуясь, заметно переживая. Джеймс – спиной ко мне, чуть сжимая пальцами пальцы моей руки – второй я придерживала у груди сына. Ремус – оплот спокойствия, как всегда. И Сириус – потупившись, глядя в пол, мрачный, как грозовая туча: быстро глянул, когда Питер шагнул в круг к нам, и его окутало то же золотистое сияние заклятия «Фиделиус», что и нас – и тут же отвел взгляд.

Когда все закончилось, я спросила: «Почему?», а он ответил коротко: «Потому что я не уверен»

***

Сейчас почти уже ночь. Гарри спит, Джеймс что-то пишет в гостиной у камина. За окном – темнота и холод. Я кутаюсь в старый шерстяной цвета…хмм…даже не знаю, как и назвать этот цвет: не алый, не оранжевый, не розовый, а вот если бы к алому примешать каплю малинового, и добавить цвета зари, вот какого цвета. Я нашла этот платок в кладовке, куда унесла старые мантии, висевшие в шкафу. Вообще-то я зареклась трогать эти чужие вещи с историей, но сегодня отчего-то так замерзла, что не выдержала, и достала этот платок. Вернее, это огромный кусок шерстяной материи цвета зари – не платок и не плед, а почти плащ. Впрочем, неважно, главное, что мне сейчас не холодно.

И я вспоминаю минувший вечер. Как нас покидали Старшие – не поздравив, не улыбнувшись, такие же серьезные, какими прибыли. Как задумчиво сидел у камина Ремус, даже не выпил горячего шоколада, который я ему предложила. Как долго разговаривали о чем-то, запершись в гостиной, Сириус, Питер и мой муж. И как мы с Гарри сидели на втором этаже в его комнате, и ничего, ничего не понимали. Мне ничего не говорят, а я не спрашиваю: за годы в Ордене я уяснила одну простую вещь: пока тебе не скажут что-то самостоятельно, задавать вопросы бесполезно.

А потом меня позвали вниз и попросили чаю. Когда я спустилась, ребята были совсем прежние – словно и не было никакой тревоги, переживаний, которые я чувствую, но не понимаю, не было смены Хранителя, не было ничего того, что тревожило мое сердце в этот вечер. Я нарезала пирог, заваривала чай, и смотрела краем глаза на то, как Питер играет с Гарри. Он делает это не так, как остальные, но совсем особенно, обращаясь с ребенком, как с драгоценной шкатулкой из хрусталя – осторожно, аккуратно и с какой-то особенной нежностью. Так они и разделились на две компании – Сириус, Ремус и Джеймс отдельно, с вечными их шутками, и Питер с Гарри – маленькой тихой компанией в своем углу на диване. Отчего – то именно на руках у Питера Гарри успокаивается и превращается в совершенно шелкового ребенка – приятно посмотреть. Вот и сейчас он почти уже заснул на руках у Хвоста, и я совсем не удивлена: иногда и мне хотелось вот так же задремать рядом с ним в часы, когда он, оберегая меня, оставался рядом со мной в те дни, когда я была беременна, а остальные трое Мародеров отправлялись на задания Ордена. Еще до того, как мы переехали сюда, в Годрикову Лощину.

« - Отчего ты не с ними?»- спрашивала я его.

«- Какой от меня толк? – мирно отвечал Питер, шевеля угли в камине или наливая мне какао, - Я неуклюжий, не такой быстрый, как ребята. А в анимагической форме еще и маленький. Мне лучше здесь, где от меня больше толку: пусть я не лучший боец в открытом бою, но чтобы защитить тебя, моих сил и умений вполне хватит».

И я улыбалась. Мы вообще много смеялись с ним – он всеми силами отвлекал меня от тревоги, накрывающей с головой, когда Джеймс задерживался слишком долго. Смешил, рассказывал забавные и интересные истории о своей семье, живущей где-то во Франции. И действительно спасал меня, в первую очередь от меня самой, от моих страхов и моих тревог.

Иногда глядя на него я задумывалась: как он оказался на Гриффиндоре, маленький, тихий, неповоротливый, порой такой нерешительный? Но потом, пообщавшись ближе, поняла: чтобы быть истинным гриффиндорцем, необязательно быть огромным львом с роскошной гривой: достаточно обладать чутким сердцем, в котором теплится негасимый огонек. Достаточно уметь быть там, где ты нужен, и находить в себе мужество признать, на что ты действительно способен, честно отдавая себе отчет в собственных умениях и силах. Многие говорили про него – подхалим, подлиза, приспособленец. Но не таков мой муж и не таковы его друзья, чтобы принять в свою компанию кого-то, недостойного их (по их мнению, конечно же): Питер стал одним из этой сумасбродной четверки не зря, а потому, что соответствовал им и их запросам. Не кто-то другой, а он. И позже я поняла, почему: другой бы на его месте начал бы бунтовать, пытаться занять место одного из них, более ярких и сильных. Питер же, полностью отдавая отчет в том, на что способен, оценивал свои силы трезво – сам, а не потому, что ему так сказали.

И я не знаю, что должно случиться, чтобы это сердце изменилось. Разве что рука, желающая его сломать, должна быть в разы сильнее и холоднее, чтобы погасить этот маленький огонек и смять сердце львенка.

«- Почему?»- все же спросила я уже у него.

«- Тсссс!» - ответил он, поднося палец к губам, - «Разбудишь»: мой сын заснул, и Хвостик передал его мне, чтобы я отнесла его наверх. Не ответил. Впрочем, он часто так делал: берег мой покой, как в те долгие вечера, которые мы проводили в доме родителей Джеймса, где мы с мужем жили после свадьбы, и где прошли первые месяцы беременности. Он и тогда не отвечал на расспросы, зато вытаскивал из сумки очередную интересную книгу и читал ее мне, или готовил совершенно волшебное какао – с мятой, с мелиссой, с карамелью. И вопросы забывались сами собой.

Милый Питер, загадочный Питер, мой добрый ангел-хранитель. Не оттого ли они так доверяют тебе, что ты умеешь оберегать и хранить? Не оттого ли, что теплый маленький огонек в твоем сердце – надежнее ревущего пламени их сердец? Не оттого ли, что ты единственный из них не боишься самого себя?

Я не знаю. Знаю только, что ты никогда мне не ответишь на этот вопрос. Промолчишь в ответ и пойдешь делать мне какао. А потом вы будете смеяться, что-то обсуждать, а я – готовить вам ужин, потом укладывать сына, потом ложиться сама, а потом все вопросы пропадут, потому что я засну.

«Потом», - скажу я себе.

Но потом будут другие заботы."
------

Сон
(письмо, оставленное недописанным)



Здесь, в Годриковой Лощине, мне часто снятся странные сны.

Обычно мои сны простые – яркие, светлые, сюжетов которых я не помню. Но иногда мне снится что-то, словно вложенное чьей-то рукой в мою голову, словно кто-то хочет показать мне эту картинку, чтобы я непременно ее увидела. И тогда я вижу прошлое и настоящее, вижу дорогих мне людей, какие-то непонятные мне события или олицетворение моих тревог. Вижу своего сына много лет спустя, вижу себя и мужа. Вижу то, чего боюсь. Вижу свою семью.

Признаться, я не рада таким снам. Лучше бы их не было вовсе: чаще они печальные, нежели радостные. И еще я часто просыпаюсь после того, как они приходят ко мне, и потом не могу уснуть – а для молодой мамы время измеряется на вес золота.

Чаще всего эти сны – про дорогих мне людей. И чаще всего – про людей из прошлого. Из прошлого – потому что несмотря на то, что все они живы, в моей жизни их больше нет. И как бы мне ни хотелось их вернуть, это пустые мечты, потому что ушедшее не возвратить, у нас разные пути, и менять что-то в течение реки под названием Судьба не стоит: не любит она, когда люди лезут в ее мутные воды своими руками, делая их еще мутнее. Чуть зазеваешься, и поминай, как звали: канешь, словно и не было тебя. Вот и остается лишь видеть сны. И я – вижу.

…Вижу сырой осенний вечер: дождь бьет в окна, ветер качает мокрые ветви деревьев. Даже для здешних мест слишком сыро и ненастно: в такую погоду даже дворовых псов хозяева запускают в теплую прихожую – погреться и укрыться от дождя. Холодно, уныло, так, что даже не хочется смотреть за окно, ведь в доме так тепло и уютно, так надежно и спокойно, и из-за непогоды это тепло ощущается острее.

Но постоянная тревога заставляет нет-нет, да поглядывать на темные стекла. Фиделиус защищает и оберегает, но Бог весть, какая в этом мире есть злая сила, способная отнять у нас наше счастье: даже Дамблдор предупреждал нас об этом. Не все известно и не все подвластно – и я поглядываю на темноту за окнами, чтобы мгновение спустя вновь вернуться к мужу и сыну.

Кутаясь в платок, я подхожу к окну. Платье из коричневой шерсти отчего-то не согревает, и я хочу взять с подоконника несколько греющих свеч, чтобы затеплить маленькие волшебные фонарики – они согревают даже лучше, чем камин, и возле них так уютно читать книги вслух. Дождь шумит и бьется в окна, словно и ему неуютно на улице. Качаются ветви, и темно, темно…

И вдруг – мое сердце пропускает удар: скрип калитки, и темная фигура, словно сотканная из темноты, заливающей все вокруг, возникает словно из ниоткуда. Безмолвный крик рвется из моей груди –и я понимаю, что Джеймс меня не слышит, потому что я не в силах произнести ни звука. Фигура в черном стоит, не двигаясь, у калитки. И я собираюсь уже закричать в полную силу, как вдруг человек в черном зажигает едва светящийся белый огонек на конце своей волшебной палочки, и я теряю дар речи вторично, потому что я вижу лицо того, кто к нам пожаловал в этот ненастный час.

«…- Грязнокровка!...» - и время остановилось.

«…- Грязнокровка!..» - и больше мы не виделись, если не считать редкие взгляды издалека и тот далекий разговор, далека-далеко, еще в прошлой жизни, под дверью, ведущей на мой факультет.

Неотправленное письмо, превращенное в кораблик, и пущенное накануне дня моей свадьбы по волнам озера, возле которого мы любили сидеть в детстве. Много-много слез, пролитых в подушку. Подростковое-ребяческое «Навсегда!», брошенное мною матери по окончанию школы. И, будучи уже взрослой женщиной «Лучше бы никогда…» - сожалея, вспоминая, но понимая, что назад дороги нет, да и дороги слишком разные.

Вот только все это я уже давно пережила. И долго и много просто очень скучала по моему другу. Эгоистичному, закрытому, такому сильному – и такому слабому одновременно. И в этот миг нет двух сторон, двух берегов, на которых мы находимся, нет «грязнокровки» и сотни слез в подушку, нет отчаяния, родившегося в те моменты, когда я раз за разом протягивала руку, чтобы помочь, а ее раз за разом же отбрасывали. Нет тяжелой, черной тоски от осознания того, что он – там, у Того, Кого нельзя называть. Что мы скрываемся и от него тоже. Нет даже непонимания – откуда он здесь и откуда знает.

Нет ничего, кроме… закипающей в сердце радости. Потому что я чувствую, что он пришел, чтобы все это – ушло навсегда, потому что он не ждет, что его пустят хотя бы на порог, и уверен, что сейчас он погибнет. Потому что я знаю, что если я сейчас открою дверь – он никогда не поднимет на нас руки.

И сотни мыслей за одно мгновение перекрываются радостью: с души падает камень, и я забываю все, что было. Я давно простила, просто слишком уж далеко были берега, и слишком разными – дороги.

- Северус! – радостно кричу я сквозь дождь – и темнота расступается под напором золотистого света, который рвется из дома вместе с теплом, словно крылья за моей спиной, уничтожая холод – и даже капли дождя в этом свете становятся светлее.

Он, похожий на большую мокрую ворону, вздрагивает всем телом, поднимает голову, и смотрит на меня. Совсем другой, словно тот запутавшийся мальчик остался где-то там, в далеком прошлом, на своем берегу.

- Иди скорее в дом! – улыбаюсь я ему от дверей, вот так запросто, ведь иначе и быть не может. Потому что я не могу не доверять ему сейчас. Потому что знаю: раз он пришел - он не причинит нам вреда.

Секунда – и печать тоски на его лица начинает исчезать.

- Лили… - слышу я тихий, хрипловатый голос, который никогда не смогла бы забыть, едва различимый из-за шума дождя. Улыбаюсь, держа дверь нараспашку. Он делает шаг, и…

…и все исчезает.

И я просыпаюсь.

И за окном – дождь из моего сна.

А рядом спит муж, а из соседней комнаты, через приоткрытую дверь, доносится посапывание сына.

Дождь бьется в окна, серый, холодный, а за окнами этими – глубокая черная ночь. И я не могу поверить в то, что все это – сон, а не реальность. Сон был таким, словно кто-то вложил его в мое сердце, попытавшись достучаться до него пусть не наяву, но хотя бы – так. Понарошку. Во сне.

Но отчего тогда у меня щеки совсем мокрые? И отчего сердце так щемит? Все просто: еще одна несбывшаяся надежда, безумная надежда, на грани сна и яви. То, с чем я никогда не сумею смириться, и во что всегда хотя бы слабенько, но буду верить – просто потому что надежда и вера умеют творить чудеса.

Только моя иллюзия и только моя боль. И мне уже не уснуть.

Погладив мужа по мягким встрепанным волосам, я выбираюсь из-под одеяла, накидываю поверх ночной рубашки все тот же платок, и иду к окну. Там дождь, ночь и заклятье Фиделиус, которым мы надежно защищены от всего мира.

Вот только калитка…

Я ведь точно помню, что я ее запирала.

Покачивается-поскрипывает от ветра, словно только что отпущенная чьей-то рукой.

Я смотрю на это, не отрываясь, а потом беру одну из свеч, стоящих на подоконнике, подношу к ней волшебную палочку, и на окне моем появляется маленький, слабый, но уверенный в себе огонек.

Тому, кто только что был здесь и ушел сейчас в эту дождливую ночь, он будет путеводной звездочкой. Глядя на него, он, не умеющий и боящийся войти сюда, согреется и обретет надежду и уверенность в своем пути. Это будет мой ему привет, моя ему улыбка, и все то, что я не могу и не смогу выразить словами. Мы в разных мирах - он в своем, я в своем: он - в темноте и под дождем, и никогда не решится войти, даже если я сейчас выбегу на улицу и стану его звать. Я - в доме, где свет и тепло, где моя семья. Но света и тепла моего мира всегда хватит для того, чтобы поделиться с ним. И пока я жива, ему не придется брести в темноте.

Главное, чтобы огонек не погасили мои слезы, капающие на подоконник.

Впрочем, я им этого все равно не позволю.

***
Посвящается Долли. И всем, кому холодно.
------

Крестный для моего сына
Письмо - воспоминание Лили Поттер, посвященное Сириусу Блэку, дошедшее много лет спустя



Утром, приводя дом в порядок, я стараюсь заглянуть во все уголки. В особенности если там только что побывал мой вечно держащий в голове уйму мыслей и оттого рассеянный муж.

Захожу в ванную комнату, автоматически смотрю на крючок с полотенцем для лица – так и есть: поверх полотенца поблескивает маленький серебряный крестик. Принимал душ и опять его забыл.

Моя вера в Бога – то, над чем потешались в школе, из-за чего на заре отношений пришлось выдержать немало баталий с супругом, да таких, что порой казалось, что еще немного, и я не выдержу. И то, что порой – единственное – помогает выживать. В особенности в те дни, когда мой муж отправляется в неизвестность, а я остаюсь одна, и мне не остается ничего, кроме как молиться о нем, своими словами: прописанные молитвы отчего-то совершенно не помогают обрести душевный покой. Только своими, откуда-то из самого сердца.

В Хогвартсе было много верующих, или делавших вид, что верующих. Маглов, большей частью, или полукровок. Их глаза в дни Рождества и Пасхи (отмечаемых, впрочем, традиционно всеми волшебниками, даже теми, кто мало понимал суть этих праздников) сияли ярче, они искреннее поздравляли друг друга, и в такие минуты казалось, что я действительно находилась среди родных людей, чьего тепла в остальное время мне так не хватало…

«Лили, мы опаздываем на службу» - слышу я мамин голос, и, надевая на ходу шляпку с зелеными шелковыми лентами, спускаюсь по лестнице, с трудом передвигаясь в новых ботинках и очень, очень боясь упасть: я привыкла бегать в простых сандалиях. Издалека, откуда-то из самого низа улицы доносится колокольный звон. А потом – литургия. Может быть, в иных местах она бывала торжественной и пышной, но в нашей маленькой церкви никогда не было особой пышности, зато были – окутывающая умиротворением душу тишина, стройное пение детского хора, в котором пела и я, добрый пожилой священник, и ветки сирени, заглядывающие в высокое сводчатое окно. И золотящийся в небесах крест.

Моя сестра Петунья очень любила службы. Относилась к ним очень серьезно и вечно одергивала меня, все норовящую похулиганить. И я пугалась, стыдливо глядя на изображение Иисуса, глядящего на меня с креста, висящего напротив места, где обычно сидела наша семья.

…Я снимаю крестик с полотенца: надо бы сменить тесемку – Джеймс терпеть не может металлических штук на теле, единственное украшение, с которым он хотя бы немного мирится – обручальное кольцо. Когда мы покупали этот крест, от цепочки он отказался сразу. Ненадежно, но я не стала настаивать: сам факт того, что мой муж, чистокровный волшебник «без предрассудков», по его собственным словам, принял таинство Крещения, уже было для меня чудом, совершенно не имеющим отношения к волшебству, которое текло в наших с ним жилах. И без цепочки я была благодарна за его шаг.

«Если для тебя это так важно, Лили, я крещусь, отчего нет? Там же не… не отрезают ничего, да?»

Я, помнится, расхохоталась тогда и ответила, что нет, не отрезают. Разве что тонкую прядь волос , когда совершается само таинство.

Потом посерьезнела и сказала, что только ради меня мучить себя не стоит.

Но мой муж посерьезнел также. И ответил:

- Нет, я действительно хочу. Это нужно для нас.

А я заплакала и обняла его.

- Джеймс, ты опять забыл крестик в ванной, - протягиваю мужу, второпях собирающемуся, юлой носящемуся по комнате, серебристую звездочку на ладони.

- Вот черт! Спасибо, дорогая, - схватывает, бережно держит в руках, надевает через голову. Целует меня на лету – я поглаживаю его по непокорным волосам. Ухожу в кухню: дел еще очень много.

…В школе мне порой казалось, что я совсем одна с этой своей тихой верой на сердце. Ею хотелось поделиться иногда, иногда – это потому, что я не была фанатичной христианкой, просто тихо верила в душе, словно это было моим дыханием. Но иногда очень хотелось быть не-одинокой, поделиться, рассказать. Но мало, кто понимал, а я не лезла. Был один лишь случай, когда я не выдержала.

- Грязнокровка! – ушатом холодной воды тогда пролилось на меня, и потом было больно, так больно, как не было никогда. Ни один человек не причинит нам боль сильнее, нежели тот, кому ты привык доверять с детства. С Северусом мы почти не разговаривали о вере: он категорически отрицал «все эти бредни», а я не любила настаивать: мой друг был мне дорог таким, какой он был. Но был второй человек, принимавший участие в этой отвратительной истории, собственно, ее зачинщик. На Джеймса я тогда почти не злилась: что толку злиться на, по моему мнению на тот момент, дурака?.. Но Блэк, Сириус Блэк, умница Блэк, звезда факультета, у которого были очень добрые глаза, и который вытворял порой такое, отчего у меня кровь стыла в жилах, и я не верила, что это делает он; человек, привлекавший внимание странной двойственностью натуры…

Через пару дней я принесла ему свою Библию. Я никогда не испытывала склонности к проповедничеству, но в те дни мне было так больно, что с одной стороны мне казалось, что разум мой помутился, а с другой – я чувствовала, что должна поступить именно так, а не иначе.

Я не могла видеть, как изначально доброе сердце втаптывается в грязь его хозяином. И, не то желая сделать ему еще больнее, не то пытаясь достучаться - в последней, отчаянной попытке, больше от боли, нежели от желания насолить, почти ни на что не надеясь я принесла ему свою Библию. Старую Библию моей бабушки, которую моя мама подарила мне в детстве, и которую я каждый год брала с собой, и прятала от всех в чемодане, доставая изредка, в моменты совсем уж откровенного одиночества – а одиночество было моим постоянным спутником на протяжении всех школьных лет.

Я принесла ему свою Библию. Сопроводила словами о том, что, быть может, прочитав эту книгу он поймет, что с людьми стоит быть более человечным. Либо не поймет ее вовсе.

Через неделю он ее вернул. Сказал, что ничего не понял, но поблагодарил.

А тем же вечером я увидела, как Сириус стоит в школьном саду и смотрит на звезды. Совсем другой Сириус. Совершенно. Стоит тихо, глядя на звезды, как ребенок, словно в первый раз.

И тогда я поняла, что победила его.

…Я достаю пирог из духовки. Здесь, в Лощине, я стараюсь не слишком-то применять магию – во избежание разного. Да и магловские привычки дают о себе знать. К тому же когда я делаю что-то по хозяйству руками, без помощи волшебной палочки, я успокаиваюсь. А как быть иначе, если только что захлопнулась дверь, где-то за калиткой взревел мотор, и Сириус Блэк, внешне один, умчался черте куда? На самом же деле за его спиной в мантии-невидимке сидит мой муж, а я – снова одна. Наедине с мысленной непрекращающейся молитвой – за него, за них.

Иногда тесто для пирога получается чуть солонее, нежели того требует рецептура: это когда мне не остается ничего, кроме как просить у Бога вернуть моего мужа целым и невредимым. Тогда я снова остаюсь одна, сама с собой – и с Ним, и кроме этого у меня больше ничего нет. Когда он с Сириусом, мне спокойнее, пусть и не настолько – и я молюсь за них обоих.

После всех этих лет Сириус стал нашим другом, нашей опорой, защитой, поддержкой.

И как-то раз я застала его, бесконечно противоречивого, закрытого, и такого… не выросшего – со все той же старой моей Библией в руках.

«Родится ваш ребенок – хочу такую же штуку, как у Джеймса, и стать его крестным»,- ухмыльнулся Блэк.

«Какую штуку?» - спросила я, не особенно веря в то, что только что услышала.

«Звезду «Сириус» о четырех концах, на шею» - Блэк смеется. – «Моя мамаша носила такую же»

И аккуратно кладет книгу на столик. Не небрежным жестом зашвырнув, как журнал буквально полчаса назад, когда сидел и делал вид, что наслаждается видом магловских красоток, не слушая рассказ Питера о гибели Марлин МакКиннон. А аккуратно и мягко.

И это говорит мне больше, нежели тысяча слов.

Вера для волшебника – спорная вещь. Чаще всего волшебники предпочитают молчать о том, понимают ли веру, какую веру исповедуют, и исповедуют ли вообще. Магия дает простор для иного понимания жизни, иного к ней отношения, и отношения к вере, соответственно. Но почти все признают, что существуют области магии, неподвластные пониманию. А значит это не магия вовсе, значит это нечто более высокое, нежели магия.

У волшебников вообще все очень сложно иной раз.

Я – магла. Пусть и умею колдовать.

У меня все проще.
------



Тебе дадут посмотреть

Зимний сон Лили Поттер

В последнее время стоят невероятно лютые морозы – даже магия не спасает от них. Мы стараемся не слишком много применять ее здесь, в Лощине – Фиделиус защищает, но я все-таки немного боюсь. Да и Дамблдор рекомендовал не увлекаться. В последний раз, забирая у нас мантию-невидимку моего мужа, обернулся на пороге, посмотрел странно, так, что у меня на секунду сжалось сердце, и тихо произнес: «Осторожнее с магией», а через секунду – аппарировал.

А мне было жалко смотреть на Джеймса, взгляд которого говорил сам за себя: моего мужа нельзя держать в клетке, даже если это жизненно необходимо. Он долго стоял у окна после ухода старого волшебника: молча, скрестив руки на груди. А я, держа притихшего сына на руках, не решалась подойти к нему, потому что чувствовала: не нужно это.

Но даже магия неспособна разжечь такой огонь, который спас бы старый дом от зимней стужи – а такая зима на моей памяти впервые. Оба камина гудят вовсю, но я уже не знаю, какое заклятие применить, чтобы дом действительно прогрелся. Хожу весь день в зимней мантии, в шали поверх нее – той самой, что я нашла в кладовой: я немного побаиваюсь этих старых вещей, отдающих прежними владельцами и владелицами. Нет, дело не в гигиене – просто они многое помнят, эти вещи. И это чувствуется. Однако же когда я мерзну, я беру большую старую шаль из шотландской шерсти, закутываюсь в нее, и когда мои плечи согреваются, успокаиваюсь: должно быть ее владелицей тоже была женщина-мать, волновавшаяся за своего мужа и своих детей, и искавшая утешение в тепле, хотя бы внешнем.

В холода мне очень крепко спится. Как говорила моя мама – не разбудить и выстрелом из ружья. Я, как замерзающее животное, скручиваюсь в клубок, сжимаюсь под одеялом, и засыпаю крепко-крепко, таким образом согреваясь и не испытывая никакого желания просыпаться. Просыпаться, конечно же, приходится – привычка вставать рано, а еще материнский инстинкт: мой сын – очень активный мальчик, и, проспав один раз, я рискую получить в качестве «доброго утра» тысячу и одну неприятность, которые способны устроить своим родителям непоседливые дети. Как-то раз такое уже было – Гарри не исполнилось и четырех месяцев. Я, замученная ночными бдениями у его кроватки, а также проблемами, связанными с войной, переселением и всем, что с этим связано, заснула слишком крепко и проспала лишний час. Джеймс же, дежуривший у кроватки сына, задремал, неосторожно оставив свою волшебную палочку рядом с малышом, который, проснувшись, дотянулся до нее, взмахнул, и…

С одной стороны, я могу гордиться моим сыном: волшебство течет в его крови, составляя его суть – останется лишь дождаться одиннадцати лет, когда его наконец-то научат владеть этим волшебством. Однако же разнесенная вдребезги старинная ваза, стоявшая на камине, и перепуганная насмерть кошка – это, пожалуй, не лучший подарок, который может ожидать молодых родителей в качестве первого проявления магических способностей их ребенка. Тем более, что я всерьез задумывалась в тот день, не стоит ли тайком обратиться в больницу святого Мунго, дабы решить проблемы с временным заиканием, постигшим моего супруга. С того дня Джеймс следит за тем, чтобы его волшебная палочка не валялась, где попало, а за своей я привыкла следить с первого дня ее покупки.

И поэтому когда становится слишком холодно, я стараюсь спать как можно чутче. Я сама не знаю, как это у меня получается. Просто говорю себе: не слишком-то увлекайся, и почему-то у меня получается. И тогда я проваливаюсь в полудрему, на грани сна и яви, и мне снятся странные сны. Так, как если бы кто-то приподнял завесу между сном и реальностью, показывая мне то, что находится рядом с нами, но мы не понимаем и не чувствуем этого.

Мне снится мой сын, мне снится мой муж. Снится то, чего я боюсь. Снятся сны жены – и – и матери, и мне трудно это объяснить. Отец и сын – начало и продолжение, отражение друг друга. Их двое, я одна на них двоих. Они смотрят друг другу в глаза, и я вижу, как они похожи, и удивляюсь этому чуду. И еще думаю о том, что как бы там ни было, мы с Джеймсом и Гарри люди с разной судьбой. Матери трудно принять тот факт, что у сына может быть иная судьба. Умом я это понимаю, душой – пока с трудом. Наши переживания и страхи живут во снах, и потому я часто вижу во сне своего сына. И если в моих снах мой муж всегда рядом со мной, то сын – всегда отдельно, так, как если бы мне позволили посмотреть на его жизнь, но не позволили бы в нее вмешаться. Это странно, потому что я надеялась быть с ним как можно дольше…
…Сегодня ночью было особенно холодно, и я легла в постель, закутавшись в шаль поверх ночной рубашки. Съежилась, сжалась, и только свернувшись клубком под одеялом, в шерстяной старой шали – сумела согреться. И заснула – как и всегда в таких случаях, на грани сна и яви.
Сон, который мне приснился, я не могу разгадать до сих пор.

Я увидела лес, а потом увидела свет. Было так светло, как не бывало никогда. Этим светом было залито все вокруг, но он не слепил, а согревал.

Я стояла на перроне платформы вокзала Кингс-Кросс, откуда всегда отправлялся поезд на Хогвартс, только на этот раз здесь не было ни поездов, ни людей. Зато все вокруг было залито светом.

Я стояла - одна, в какой-то очень тяжелой мантии темно-фиолетового цвета, шитой золотом, у меня такой никогда не было, с распущенными волосами, без волшебной палочки. Рядом был мой муж, но я не видела его, только чувствовала, зная, что он рядом. И все, все вокруг было залито светом.

- У меня никогда не было детей, и я не знаю, каково это, - прозвучал рядом очень знакомый голос, и я, поглядев на стоящего рядом, отчего-то не удивилась, обнаружив что это – Дамблдор. Я уже не удивляюсь ничему, что связано с этим человеком.
- Что вы имеете в виду? – спросила его я, и мой голос прозвучал так, как если бы я находилась в старинном соборе, где каждый звук отдается тысячей осколков от высоких стен, гулко и…одиноко.
- У меня никогда не было детей, - повторил старец. – И я счастлив тому, что мне никогда не доведется испытать то, что испытаешь ты.
- Что испытаю? – спросила его я, и вокруг стало тихо-тихо.
- То, что ты почувствуешь, когда тебе дадут посмотреть, - ответил он и шагнул вперед, не оглядываясь.

Дамблдор шагал вперед, а я стояла на месте. Джеймс молчал, я не видела его. И вдруг поняла, что не могу двигаться.
Седовласый волшебник, пройдя вдоль платформы, опустился на одинокую, залитую светом скамейку, а через пару секунд откуда-то из этого света к нему шагнул юноша, взглянув на которого я едва сдержала вскрик: мальчик был невероятно похож на моего мужа, и когда сердце в моей груди пропустило удар, я поняла, что это – мой сын много лет спустя.
И внезапно я все поняла.

Они беседовали, а я смотрела, смотрела молча, и изо всех сил крича внутренне. Мне хотелось разбить невидимую стену, разделяющую нас, и чтобы ничего этого никогда не было. Чтобы у моего сына не было причин приходить сюда, на залитую светом платформу, чтобы побеседовать со старым волшебником, который так странно смотрел на меня, унося мантию – невидимку моего мужа в неизвестность, и в неизвестности же оставляя нас.
Я была почти уже без сил, когда почувствовала на своем плече теплую ладонь. Теплую – даже здесь.

- Мы ничего не можем сделать, Лили, - тихо произнес Джеймс. – Мы можем только смотреть, но и это для родителей – великое благо. Но он справится.
- Справится… - эхом откликнулась я, и вокруг потемнело, и платформа исчезла, и я распахнула глаза, лежа в постели, сжавшаяся в комок под шалью и одеялом. Джеймс мирно спал рядом. Кошка дремала в кресле у окна. За окном падал снег. Колыбелька моего сына стояла рядом с нашей постелью и чуть покачивалась, баюкая малыша: все же есть польза от простых бытовых заклинаний.

Я поднялась с постели, наклонилась над спящим сыном, поправляя ему одеяльце. Маленький игрушечный мишка лежал рядом с ним, оберегая его сон: игрушка-артефакт, тревожный звонок – если с сыном что-то случится, по дому разнесется звон. Пока все мирно – это просто игрушка, Гарри очень любит его и спит с ним в обнимку.

Глядя на медвежонка, я вспоминала свой сон. Как ни оберегай его, судьбу его не изменишь. Пока есть силы, я вложу всю свою душу в то, чтобы ни один волос не упал с головы моего сына. Но судьба есть судьба, и судьбы наши с ним – идут разными путями. Я боюсь того момента, когда мне всего лишь дадут посмотреть. Но уже сейчас придется научить себя смиряться с ним и принимать его, как должное.

И просто любить их – сына и мужа.
Пока есть время у нас троих.
И пока мы можем быть рядом, а не просто смотреть.
------

На окраине рассвета

Письмо Лили Поттер Северусу Снейпу, которое никогда не будет написано.



***
"Смерти нет", "Жизнь не кончается, пока тебя помнят и любят", "Жизнь вечна" - все это слова на пергаменте, затертом до дыр, залитом слезами тех, кто остается.
У вечности нет реального времени, нет прошлого и нет будущего, и потому слова там теряют свой вес. Здесь нет понятия "я была", здесь нет понятия "я буду", а только - "я есть", и все.
Здесь есть все то, чего не хватало - там. Здесь есть высокие холмы и нежные рассветы, и синее озеро, и роса на траве. Здесь все тот же самый мир, только куда более реальный, потому что - навсегда. И здесь наконец-то сбываются мечты, только не во сне, а наяву.
Просто здесь нет сна, потому что он не нужен.

Здесь обнажаются души, как тонкие струны. Здесь уже не получается играть, и ты можешь быть только самим собой. Но при этом ты чувствуешь все острее, нежели тогда, когда ты имел физическую оболочку, которая умела страдать, умела чувствовать боль, и часть твоей боли забирала себе. Здесь ее нет, и потому вся боль - только твоя боль.

Здесь любая материя тонкая настолько, что кажется, что если бы ты уже не был одной лишь душой, можно было бы сойти с ума от тонкости и невозможности этой тонкости, невесомости и хрупкости. Но не сойдешь никогда, потому что за внешней хрупкостью таится невиданная сила, которая до поры лишь ощущалась, в которую не верилось, но которая и есть настоящая Жизнь.
И имя этой силе - Память.

Память дает нам возможность жить теми чувствами, которые руководили нами там, где мы еще были способны отдавать часть своей боли своим телам. Чистая любовь, чистая скорбь, чистое раскаяние, чистое беспокойство. Без примеси дурного - оно осталось там, где живет бренность. Чистые чувства, и- возможность творить настоящие чудеса...

...Я ничего не забыла, я все помню. Но физической боли здесь нет места, и потому со мной осталась лишь память души, память же тела осталась где-то там, где осталось само тело. Вечность - игрушка, с которой играет человек, и которая баюкает человека, как ласковая мать, позволяя ему думать, что он играет с ней. Ты понимаешь, что смерти нет, и заново учишься жить - без физической боли, без ее боязни: время боли прошло. Впереди - вечность. И уже не так беспокойно за сына: его также ждет вечность, которая - как мягкая перина, укутает, убаюкает, а когда ты проснешься - отправит играть, а потом утешит,когда ты вдруг поймешь, что прежняя жизнь осталась за порогом. На окраине рассвета.
Но вечность есть не только здесь. Вечность - везде, и особенно - там, где в нее не верят и ее не видят. Моему сыну уготована судьба стать одним из часовщиков, налаживающим механизм ее часов, и потому вечность оставила его там, где он сейчас, и сюда он придет нескоро.
А я и его отец сделаем все, чтобы он прожил там, между вечностью и рассветом, как можно дольше.
В конце-концов, это и есть настоящее счастье - жизнь. Потому что то, откуда мы приходим, и куда уйдем насовсем, никуда от нас не денется.

У живых свои дела, у других живых, у нас - свои.
При жизни мое сердце разрывалось пополам, а потом пришлось заштопать его, чтобы не сойти с ума самой, и сделав выбор. Их было двое - тот, за кого я вышла замуж, моя судьба и моя душа. И тот, кто стал частью моей судьбы, и моим личным часовщиком. Единственный друг, чье место в сердце так и не удалось занять кем-то другим.
Почему так? Да просто потому, что мы повстречались детьми. Мы так и не выросли: и я, и он остались навсегда маленькими детьми - рыжеволосой девочкой и черноволосым мальчиком, бродящими за руки по лугам, на рассвете и на закате.
Слишком странной была наша жизнь, слишком горькими были слова, брошенные друг другу в конце. И слишком горькой оказалась правда, после которой я в первый раз после всего поблагодарила Создателя за то, что у души нет сердца, а есть только чувства, и за то, что в груди больше ничего не болит: остановленное зеленой вспышкой сердце навсегда отболело - за себя и других.
У меня остались лишь чувства: память, любовь - к мужу, душа об душу с которым мы навсегда вошли в вечность, которая укутала нас в перины, пока мы не пришли в себя. И горькое чувство нежности к человеку, который так никогда и не вырос, который так навсегда и остался маленьким мальчиком, и который плакал, дрожа от проливного дождя, там, куда зарыли мое тело, пока я покоилась в перинах вечности, которая врачевала мою душу и душу моего мужа.

...У вечности нет времени. Целая жизнь пролетает, как один день. Здесь умеют ждать, здесь умеют хранить тех, кто дорог, невидимо оберегая их. День ото дня мы с мужем целовали на ночь нашего мальчика, и день ото дня я тихо приходила к моему другу - пожелать добрых снов и поцеловать в лоб. И тогда его сны становились светлее и спокойнее. Приходила, иногда держала за руку, и видела, что в судьбе его происходят перемены.
И тогда я стала ждать.

Потому что дождаться - значит освободиться. Меня тоже всегда было две: взрослая, спокойная я - для моего мужа, и маленькая рыжеволосая девочка - для черноволосого мальчика, что вспоминал меня в своих снах, где всякий раз он был не взрослым мужчиной, а тем самым ребенком.
А освободиться - значит обрести окончательную гармонию и стать частью вечности. Кто-то остается, кто-то идет вперед. Но всегда, так или иначе, освобождаясь, обретает наконец-то настоящий покой и настоящее счастье.

И когда однажды я, чувствуя, как там, внизу, вернее, совсем рядом, в этой другой жизни все закипело, когда мне пришлось отдать все свои силы для того, чтобы мой сын увидел, что смерти нет, и мы также реальны, как и все остальное, когда пришлось прорваться сквозь зеркала вечности, когда однажды я вдруг почувствовала, как меня зовут, и как зеркала бьются, я поняла, что вечность наконец-то взялась играть в кости: к ней пришла душа, которую она так долго ждала, которая сделала так много, и которая так много заслужила.
И тогда моя маленькая девочка, которая все это время жила во мне, наконец-то отделилась от меня, и взглянула мне прямо в глаза.

Она стояла на зеленой траве, глядя на меня спокойными глазами такого же цвета, как эта трава. Мы стояли друг напротив друга и молчали, а за ее спиной разгорался рассвет. Муж обнял меня за плечи и тихо шепнул:
- Отпусти ее.
И я улыбнулась ей, велев бежать и встречать своего друга.
А она улыбнулась мне, помахала рукой, и...
...и я побежала по зеленой траве, проваливаясь в нее по пояс. Драные джинсы, которые я порвала, вылезая из окна своей комнаты, когда обиделась на всех на свете, путались в этой траве, и в заворотах их застряли цветки клевера. Я бежала, и ветер трепал мои волосы. А красная ленточка, которая эти волосы перетягивала, осталась где-то позади...

...а потом я увидела, как маленькая девочка в джинсах, которой я была, и которая была мной, внезапно остановилась и напряглась, когда из-за той части холма, от дерева навстречу ей поднялась другая фигурка: худенький мальчик с растрепанными черными волосами. Девочка тихо подошла к нему, и они с пару мгновений смотрели друг на друга. Муж обнимал меня за плечи, а мальчик и девочка стояли у дерева, и я не могла видеть выражения их лиц, потому что все вокруг уже заливало рассветным светом...

- Здравствуй, Северус, - сказала я, чувствуя, как улыбка расползается по моему чумазому после беготни по лугам лицу.
- Здравствуй, Лили, - тихо отвечает он, и тоже сначала неуверенно, а потом все шире и шире улыбаясь.

Муж обнимает меня за плечи. Где-то там вершатся судьбы мира. А здесь -вершится наша судьба: мальчик и девочка берутся за руки, и, смеясь, уходят - вдаль, туда, за холм, куда-то навсегда бродить по лугам, и никогда-никогда не наговориться. Наконец-то получившие желанный покой, наконец-то обласканные вечностью. Сердце заливает счастьем. Холмы заливает солнечным светом.
Мы с мужем стоим среди зеленой травы.
Мы с Северусом идем по лугам и не можем наговориться.
Каждому - свое, каждому свое - счастье.
Стрелки часов пришли туда, куда должны были прийти. Закрывается последняя страница книги.
И все вокруг начинает играть новыми яркими красками- здесь, на окраине рассвета...
------

В самом сердце осени

(запись в дневнике)



Эти осенние дни особенно унылы: сердце осени, ее венец.
Все готовятся к Хэллоуину - маги, маглы. Здесь, в Лощине, последние дни я могу лишь смотреть в окно, и видеть, как дети несут на вешалках-плечиках свои карнавальные костюмы в местную школу рано утром: там у них какой-то праздник.

У меня тоже были такие праздники, пока я училась в своей первой школе.

Еще загодя, за много дней до этого мы с мамой придумывали костюмы мне и сестре, а в школе раздавались роли - кто кого будет играть. Я обычно играла маленькую королеву-осень, а сестра - звездочку или даже луну.
Вечерами в Хэллоуин мы с подругами бегали по нашему городку, где все друг друга знали, и, размахивая руками в длинных, волочащихся по земле рукавах, кричали - "Конфеты или смерть!" у парадных наших знакомых и соседей, и очень скоро выдолбленные маленькие тыковки с собственных огородов наполнялись сластями. А потом мы с родителями сидели у камина, поедали эти конфеты, а мы с сестрой рассказывали о впечатлениях и жалели о том, что нам никогда не быть настоящими ведьмами. Часто ко мне приходила моя подруга Агнесса, и присоединялась к нам, и тогда нашу компанию трудно было загнать спать, потому что мы могли сидеть до самого утра и болтать, болтать, бросая в потухающий камин конфетные фантики...

...А потом появился Северус, а еще чуть позже я получила письмо из Хогвартса, и мечты воплотились в реальность, а сказка стала былью. Увы, для меня одной: Петунья не получила письма, а Агнесса рассказала мне о том, что она - сквиб. Реальность треснула пополам, и если бы не поддержка Агнессы, я вряд ли выдержала бы то лето, когда я готовилась к Школе, куда никогда не могла бы поступить моя сестра.
И потом все мои Дни Всех Святых были совсем другими. Я редко видела Агнессу, совсем не видела в те дни сестру, и когда из дома приходили посылки с поздравлениями и сладкими сахарными тыковками, фирменным печеньем моей мамы, от сестры там, как правило, ничего не было. И мой любимый праздник год за годом проходил без нее. И без Агнессы, которая, хоть и присылала письма и поздравления, но все же была далеко.
Я осталась совсем одна среди огромной толпы народу, моих однокурсников и друзей, но той радости, что у меня была всегда в самом сердце осени, со мной не было.

И единственным человеком из_того_времени рядом со мной в эти дни был Северус. Он не понимал меня в отношении Петунии и Агнессы - он никогда не понимал, как я могу тосковать по предавшей меня сестре и дружить с девочкой-сквибом. Или понимал, но что-то внутри не давало ему выразить это в полную силу. Но он был рядом, как теплый ровный огонек родом из детства, оттуда, из наших приключений в карнавальных костюмах, там, в нашем маленьком городке.
И когда в самый сочельник Хэллоуина я начинала тосковать обо всем этом, открывая в очередной раз коробку с печеньем от мамы, и не находя там даже маленькой записки от сестры, когда от Агнессы, у которой случилось что-то страшное с семьей, перестали приходить письма, он тихо подходил и заводил разговор - о разных глупостях. И через полчаса мы хохотали и дурачились, ели мамино печенье и даже пару раз пробежались по Хогвартсу, выклянчивая сласти у знакомых с других факультетов.

У одного из них был колдоаппарат, и когда мы в очередной раз отпустили какую-то глупость, он, высыпав нам в руки полную горсть леденцов, щелкнул затвором. А через пару дней на одном из уроков мне передали колдографию - ту, что я нашла сегодня утром в одном из своих конспектов, когда перебирала коробки на чердаке в поисках хэллоуинских украшений для дома: хочу, чтобы если не у нас, то хотя бы у Гарри был праздник - в прошлом году он был совсем еще крохотный и мало что понимал.

...Судьба - странная штука. С того самого момента, когда я поняла, что Северус уходит куда-то далеко, так далеко, что мне туда не дотянуться, что он тонет там, но не хочет ухватиться за веревку, что я бросала раз за разом, на моем сердце лежит камень. Но когда я вспоминаю моменты, когда мы были счастливы и беспечны, все словно уходит куда-то на задний план, и кажется, что я обернусь - и увижу его, прежнего, такого, каким он был.
И снова станет легко и просто, и мы засмеемся, и будет праздник, и сердце осени засияет ровным теплом.

Но это лишь мои мысли и мои слезы, которые я вытираю рукавом халата, сидя здесь, на чердаке. У каждого - своя судьба и свой выбор. Эта колдография так и останется лежать здесь, в конспекте. А я украшу дом к празднику, испеку тыквенный пирог, обниму мужа и улыбнусь сыну.
И сделаю все, чтобы ночью мне приснился один из вечеров, когда мы были маленькими, беспечными и счастливыми.
И пусть это будет иллюзией - там мы будем прежними.
В конце-концов, иллюзии - это тоже спасение. Редкое, но способное хотя бы на пару мгновений уменьшить боль в моем собственном сердце...

А в следующем посте все кончится.

@темы: сберечь себе